Футбол нельзя вытравить никакой репрессивной догмой, словно масленицу или день Ивана Купала. Равным образом, нельзя устранить огонь, случай, стихию, хаос из футбола. Скажут: футбол попал под каток современной деловой уравниловки, это полигон бизнеса, политических, финансовых, патриотических спекуляций. Да. Но тем не менее, даже предварительный сговор, даже пристрастие арбитра не в силах исключить ослепительности… момента.
Евгений Головин, лидер московского мистического подполья 1960 — 1980-х годов
Вспышка номер один. Июнь.
Ураган.
20.06.1998
+30°C
Москва раскалялась под ярким солнцем, как гигантская сковорода. Столбик термометра показывал +30°C, а ощущение жары было настолько невыносимым, что люди старались не выходить на улицу, дабы не расплавиться и всем своим существом не превратиться в удобрение для свежестеленного асфальта. Вот и я забаррикадировался с дедушкой и дядей в крохотной квартире, затенённой лазурного цвета шторами и охлаждаемой бесперебойно работающим настольным вентилятором, толку от которого, в принципе, было не так много.
Наша компания из трех родственных мужчин трех поколений, по правде, собралась искусственно, и особого наслаждения от совместного времяпрепровождения явно никто не испытывал — кроме, конечно, женской части нашей семьи, которая, наверное, видела в данной конструкции попытку стать сплоченной мужской компанией. Ну, или по крайней мере они хотели бы так думать.
Сейчас уже сложно вспомнить, как так вышло, что дядя уломал дедушку посмотреть матч чемпионата мира по футболу Нидерланды — Южная Корея вместо традиционного политического бубнежа по телевизору. Но так или иначе право на решение, как сегодня использовать телевизионный пульт, дедушка в первый и последний раз делегировал дяде, и тот включил футбол. Это был первый футбольный матч, который я увидел в жизни.
— Пи*дец вьетконгу! — дядя вскинул банку пива, а хмельное выражение его лица стало ещё более выразительным.
Будучи ярым фанатом Элвиса Пресли и фильмов про военные приключения американцев в 60-х во Вьетнаме, он считал, что практически все азиаты подходили под его радикальное и пренебрежительное определение «вьетконговцы».
— У голландцев, сука, тренер — Гус, ахуеть, прикинь, Гусь! — переходя с хохота на уже истерический пьяный угар и не собираясь останавливаться, кричал дядя, разливая пиво на дедушкин любимый ковер.
Запах хмеля, который теперь можно было почувствовать, которым теперь можно было подышать, пробрался в мои рецепторы вкуса и оставил крайне интригующие впечатления. Дяде немного нужно для выхода в алкогольный астрал, и по летящим уже мне в лицо каплям пива мне стало точно понятно, что он сейчас уже там.
Дедушка явно был не доволен подобным поведением сына, но его натура и методы воспитания не позволяли как-либо радикально угомонить обстановку в доме, поэтому он грустно покачал головой и произнёс с лёгким раздражением:
— Толь, ну прекрати уже орать, тут все-таки ребёнок.
Дедушка сейчас был полной противоположностью дяди: свою истерику юности он уже отсуетил, смирился и устал. Усталость выражалась в паническом страхе действительности, скрытии индивидуальных особенностей себя и своих родных в сторону обывательской нормальности, а нормальным никто из нас троих у телевизора точно не был — ни сейчас, ни после окончания трансляции.
Свойственное мне в будущем погружение в себя в этот день впервые и на всю оставшуюся жизнь подарило мне игру, в которой я закрывался от внешнего мира. Я никак не реагировал на внешние раздражители, потому что то, что я видел на пузатом экране телевизора, поражало и не отпускало мой юный разум.
В момент, когда Нидерланды бескомпромиссно уничтожали несчастных корейцев и каждый гол был встречен как откровение, моя Москва готовилась к своей катастрофе. Ветер, неведомо откуда пришедший, решил напомнить о себе, устроив разорительную пляску. Порыв ужаса спотыкался и вихрился, затягивая город в пелену гнева.
Гроза разразилась с необычайной силой, и почувствовавший неладное наш пес Рокки трусливо спрятался под стол, на котором к тому моменту, помимо пустых банок и переполненной пепельницы, тихонечко посапывал утомившийся дядя. Первый раскат грома заставил меня подскочить с пола, и я впервые отвлёкся от экрана телевизора, хотя матч был в самом разгаре, а подобного небрежного отношения футбол не терпит — мне тогда так казалось. Я посмотрел сначала на дедушку, а потом на дядю. Они почему-то показались тогда очень красивыми, ведь их лица практически полностью были залиты светом. Это был единственный раз, когда я очень испугался, что больше их никогда не увижу.
Молнии продолжали разрывать небо, и вскоре одна из них все-таки прорвалась через открытое окно балкона в нашу несчастную выхинскую квартиру. В комнате засиял ослепительный свет, поражающий и обжигающий куда больнее, чем свет, ранее исходящий от экрана телевизора. Я разозлился на этот свет, так как он помешал моему знакомству с настоящим светом — настоящего футбола.
Постепенно заполняя всё пространство и собираясь в единую силу, похожую на огненный кулак или стрелу, свет стал атаковать, кружиться по крошечной смежной комнате в поисках жертвы. Дядя с дедушкой застыли в своих позах и совершенно не реагировали на незваного гостя, мешавшего смотреть матч. Я решил проявить активность и принять удар светового террориста на себя, так как до конца матча оставалось еще порядка 10 минут, и Бергкамп с компанией не собирались останавливаться, а я хотел это видеть.
Удар в сердце. Появился звук. Появился цвет.
Я стоял в полном потрясении, пока нечто яркое и горячее поглощало и наполняло меня. В момент этого всепоглощающего света, который пронзил моё тело, я впервые почувствовал, что меня вырвали из традиционного мира. В тот же миг мне стало холодно, а рот парализовало в ужасающей улыбке. Кажется, я почувствовал, как реальность сжалась и расширилась, как несчастная линия обороны корейской сборной, на которую обрушились оранжевые виртуозы мяча. Мгновение ослепительного света и звука — и я исчез в этой несуществующей вспышке.
— Это же... — пробормотал дядя, указывая на экран, где оранжевая дружина будущего тренера сборной России уже праздновала победу. Он проспал большую часть матча и, кажется, даже не заметил, что в этот момент происходило со мной.
— Бл*ть, ну это полный пи*дец, а не матч! Смотри, как плачут сучьи дети косоглазые, ха-ха! Еб*ть «Вьетконг», еб*ть! — уже стоя в коридоре и выворачивая бомбер на оранжевую сторону с зажженной сигаретой в уголке рта, прокричал проснувшийся и бежавший за похмелом дядя.
Он шел тусоваться, а в этот момент по телевизору показывали лица плачущих от горя корейских болельщиков. Футбол, который мы так увлечённо смотрели, теперь казался чем-то далеким и несбыточным. Московский ураган рвал всё на своём пути, но разве молодой фанат не рвет на своем пути все и всех? Дядя был сильнее урагана — по крайней мере, тогда мне так казалось.
Ветер со скоростью 31 м/с вырывал деревья с корнями, крыши домов улетали в воздух, словно осенние листья. Кремлёвские зубцы и кресты Новодевичьего монастыря, как и я, приняли удар на себя и разлетелись по величественному центру ныне пестрого, но абсолютно пустого и несчастного города пыльных руин и денежных знаков. Ветер стих, и всё, что осталось, — это воющая тишина и леденящий инверсионный свет, который продолжал гореть в моём сознании.
Матч давно закончился, голландцы выиграли с разгромным счетом 5:0. Мама вернулась с работы и отправила меня спать, так и не узнав, что я уже был где-то между Лужниками и Велодромом, где футбол и ураган переплетаются в невыносимо ломаной гармонии моего будущего.
Лето началось.
Вспышка номер два. Июль.
Всемирные юношеские игры.
19.07.1998
+19°C
Под девизом «Москва — открытый мир детства» и под личным руководством Юрия Лужкова город в эти дни встречает мифические и видимо очень кому-то необходимые «Всемирные юношеские игры». С того самого знаменательного урагана и светового поглощения моего детского тела и разума прошло чуть больше месяца. Уже как неделю закончился чемпионат мира во Франции и внутри меня начал сформировываться футбольный голод, оборвавшийся марафон сулил бесконечную тоску нахождения в душной квартире с включенным телевизором где постоянно говорят скучные дядьки о скучных и непонятных мне курсах чего-то, что абсолютно не динамично в отличие от финтов Зинедина Зидана на Стад де Франс. И скорее всего внутри меня окончательно ощущение тоски заполонило место отведенное отныне для света если бы не футбольный турнир на ВЮИ-1998 и вот отныне я ждал и выискивал любую информацию о предстоящих футбольных соревнованиях, благо они должны были стать главным и финальным событием всего масштабного турнира. Я не без истеричного и капризного поведения круглые сутки прорывался в бесконечные дедушкины газеты, но увы они были крайне скупы на какое-либо футбольное обозрение чаще всего уделяя внимание другим видам спорта, а именно гимнастике. Особое внимание было сфокусировано на 15 летней юной загорающейся русской звездочке - миниатюрной девочке.
Из заголовков газет мне было понятно только то, что девочка наше будущее и в нее нужно верить и за нее болеть и тогда мы всех победим и будем счастливы. Я так и делал, но сердце жаждило футболом.
По удивительной случайности основным источником футбольной информации стала газетка, отнюдь не спортивного мотива, а впрочем как и вся мускулатура, которой зачитывался дедушка. — информационный бюллетень, ставший моим окном в мир этих игр, изрядно попортился и исхудал от частых колебаний в моих руках, но все же я практически наизусть выучил все, что касалось футбола в этой несчастной офсетной бумажке. Статистика, игроки, команды не давали мне покоя, но особенно завораживало новое чувство сплочённости вокруг чего-то, крайне абстрактного и одновременно настолько понятного и нового для меня.
Повсюду сегодня мозолит глаза эмблема Московских Игр: детские фигурки, как будто скачущие вниз по лестнице. Похоже на дизайн, но не дизайн. Похоже на знаковый лаконизм, но случайность соотношения пятна и фона выдает непрофессиональность безымянного автора. Похоже на лихость живого росчерка, но неуверенность линии свидетельствует о срисовывании, а не о рисовании.
Сергей Серов, искусствовед
Моим главным собеседником в те жаркие дни был дедушка. Ну как собеседником — скорее вынужденным слушателем, выключающим звук, как только я открываю рот. Буду честен: говорить нам особенно было не о чем, интересы по ряду причин совершенно не пересекались. И если чуть копнуть в историю, то он буквально пару месяцев как вернулся из Нью-Йорка с радикальным решением окончательно завершить карьеру на политико-юридической сцене и посвятить себя отныне, казалось, абсолютно чужеродной для себя роли домоседа и диванного эксперта.
— Ты понимаешь, Митя, — говорил он, усаживаясь в кресло, обтянутое чёрным кожзамом с несколькими прожженными от упавшего пепла дырочками, — что все эти игры — не что иное, как парад пустых и грязных иллюзий? Лужков, будь он проклят, играет в градостроителя, а городские власти — идиоты и дебилы — думают вернуть детство, но всё это чушь собачая. Москва ведь наша разрушена и стерта с земли уже как месяц. Молнию-то июньскую помнишь? Сожжена светом, Митенька.
Кажется, ему было скучно на пенсии: не хватало привычных коридорных бесед о подставах, заговорах, теневых интригах и прочем из «правительственного подполья» юриста 90-х в эпицентре глобальных перемен. Получается, что «спихнутый» внук в лице несмышленого меня стал для дедушки объектом интеллектуального и развлекательного досуга. С чувством юмора в моей семье у всех, мягко говоря, странно, но дедушка отличался особым умением заплетать авангардным узелком ниточки абсурда, приводя всех сопричастных в шок. Кроме меня: мне нравился его стиль, хоть временами, конечно, казалось, что нас ждет ЧП. Новоиспечённый пенсионер создал жанр устного народного творчества, который можно было бы назвать не иначе как «демонологический агитсказ». В этот жанр входили мифы о полусумасшедших политических фигурах, живущих в мире лабиринтов магического и таинственного Белого дома.
— Они все там, — шептал дедушка, кивая в сторону телевизора, где мелькали надоедливые лица диких политиков, — давно срослись с этими стенами. Стены — это камушки, Митенька, камушки — это денежки: живые, дышащие, плачущие, и они уже однажды тебе жизнь спасли. Причудливым оттенком повеяло от четкой и быстрой дедушкиной речи.
— Это когда? — особенно глупо кривляясь, протянул я, подражая стариковскому бреду.
— Когда в тебе зажегся свет, — сухо и прямо сказал дедушка и молниеносно засобирался переодеваться, так как наступало время традиционного похода на рынок.
Конечно, я был верным спутником в этом благородном деле. Традиционный «налет на рынок», располагавшийся вблизи метро «Выхино», чаще всего не предполагал конкретной задачи что-либо приобрести. Скорее, главной целью визита являлась психоделическая атака грузных и обывательского вида продавщиц, преимущественно средних лет. Дедушка отрывался как мог, бегая вокруг рыбных рядов и выкрикивая лозунги, пугающие и одновременно интригующие до этого скучно живущих женщин. Ритуал и перформанс представляли собой поочередный обход всех открытых ларьков с целью выяснения, сколько что стоит. Закончив опрос, на который могло уйти несколько часов беспощадного выстаивания в очереди, детального выяснения ценообразования и количества эмоционального терпения у жертвы, дедушка структурировал полученную информацию и начинал творить.
Весь перформанс заключался в игре «куплю — не куплю», но степень изысканного изощрения и тонкость надлома была ювелирно красива. Волнами доведя до абсолютной веры в успех и неизбежность сделки, дедушка филигранно срывал ловким хуком надежды продавщиц и, словно грациозная склизкая рептилия, перемещался к следующей душе обитателей выхинского рынка, чтобы снова вселять надежду, а затем уничтожать сформировавшуюся уверенность хабалистых дам. Чаще всего не без ругательств в спину, но без покупок мы возвращались домой к уже заждавшемуся и остывшему бабушкиному обеду.
Единственный ларек, не попадавший под дедушкин акционизм, это палатка «Союзпечать», в которой неизменно покупалась пачка свежей прессы. А я, хоть и залипал на какую-нибудь безделушку и вымаливал ее с пеной у рта, говоря о невозможности дальнейшего существования без нее, все равно обычно уходил лишь с наворачивающимися слезами и ощущением, что прелести в данных походах все-таки нет, и дедушка, скорее, полный идиот, нежели последний романтик и настоящий хулиган. Кем он был в действительности, я так до конца и не понимаю до сих пор. Как и не понимаю, кем все-таки был я.
— А Клара? Жалко... — куда-то в никуда пробубнил дедушка, когда мы зашли в лифт нашего дома.
— А мне себя жалко, потому что с тобой провожу это лето, — прошептал я, мгновенно пожалев.
Дедушка тем летом наполнил моё сознание иллюзорной нереальностью и бесконечной тягой к всевозможным видам мистификации, а осведомлённость о том, что необходимо покупать на рынке и вычитывать в газетах, так и осталась за пределами моих интересов. Вместо того чтобы вместе наслаждаться футбольной гармонией, дедушка упорно игнорировал, а иногда даже старался отбить мою зарождающуюся страсть к спартаковскому фанатизму, так как не было никаких сомнений, что я уже болею за московский «Спартак» именно по генетической линии, продолжая причудливую линию дяди.
Дедушке хватало сына-траблмейкера в вывернутом на оранжевую сторону бомбере, который с трудом «втыкал» в реалии времени и постоянно впутывался в «нехорошие» истории из-за постоянных «зависаний» с «лудом» на «нулевом секторе» — так говорил дядя, что бы это ни значило. Пока я знал одно: «нехорошая» история сподвигла дедушку продать нашу огромную квартиру на Рогожке с потолками до самого неба и трамвайным треском, что так нежно убаюкивал, когда становилось темно. Чтобы «история» перестала быть «плохой», нам пришлось переехать в крошечную и душную квартиру на конечной станции Таганско-Краснопресненской линии, где я проводил теперь свое лето.
Дедушку с дядей прежде всего объединяла не совместная жилплощадь, а нечто более серьезное и похожее на генетическое депрессивное расстройство, которое к лету 1998 года, наверно, только впервые поздоровалось со мной, решив пока повременить с полноценным погружением. Судя по дедушкиному фольклору, сейчас в мире творится настоящая движуха, а судя по стертым костяшкам и разбитому ебальнику моего дяди, настоящая движуха может быть только на трибуне стадиона «Лужники».
/Дядя : Дедушка/Сын : Отец/Фанат : Дипломат/ /Футбол : Шахматы//Распиздяй : Зануда/ /Молодость : Старость/Пиво с сигаретами : Чай с конфетами «Рот Фронт»/ /Ultras News : «Независимая газета»/«Банда четырех» : Ливерпульская четверка/
И все же по дядиной инициативе (где-то нашедшего бесплатные билеты) я впервые отправлюсь на футбол. Правда, без него, так как, по его словам, финал Всемирных юношеских игр - это хуйня для детей. Мнение дедушки о ВЮИ в принципе совпадало с дядиным, но вот причина была иная и менее понятная для тогдашнего меня: он постоянно что-то бубнил про очередной заговор мэра, пытающегося вознести элитное жильё под видом любви к спорту и детям и прикрываться святым олимпийским энтузиазмом. Какая впрочем разница.
Но, впрочем, меня и 11-летнего Юру Дудя с моей заляпанной бюллетенью совсем не интересовал Юра Лужков с его играми и деревнями. Я светился от мысли, что сегодня мне предстоит оказаться на стадионе «Лужники» и лицезреть игру, где наша сборная победит в финале Турцию.
И пусть играет сборная, а не «Спартак», о котором так грезят, разрываясь от переполненных чувств, которые ничем, кроме как настоящей любовью, не назовешь. И даже то, что футболистам всего 16–17 лет, а газон главной арены тогдашней молодой страны практически полностью в дырах, а у моей мамы наверняка не хватит денег, чтобы перед матчем сводить меня в «Макдоналдс», и я буду перед матчем в очередной раз есть с дедушкой суп — ну и что? Я был счастлив, очень счастлив. Хочется снова почувствовать подобное счастье первого раза и поесть перед футболом с дедушкой суп, но, увы, это невозможно.
В эти моменты, среди уличных пробок и бесконечных вывесок «Обмен валюты», казалось, что сейчас моя Москва по-настоящему становится городом детства.
Моего детства.
ФУТБОЛ
ВСЕМИРНЫЕ ЮНОШЕСКИЕ ИГРЫ
НАКОНЕЦ-ТО ФУТБОЛ ПОДАРИЛ НАМ
БОЛЬШУЮ РАДОСТЬ!
РОССИЯ - ТУРЦИЯ - 1:0 (1:0)
Гол: Семененко, 23 - с пенальти.
Россия: Мандрыкин, Кусов, Романов, Семененко
(Новиков, 55), Пименов, Зиновьев, Сакиев (Сметанин, 64),
Горин, Храмов, Малков, Лобов.
Турция: Али, Кучук, Оздемир, Налбант, Уста, Апайдин,
Атес, Аталай, Каймакчи, Сумер, Мудеррисоглу.
Наказания: Горин, 30. Зиновьев, 50. Аталай, 81
(предупреждения). Уста, 90. Кучук. 90 (удаления).
Судьи: Ингварссон, Экстрем, Петерсон (все - Швеция).
19 июля. Москва. Стадион "Лужники". 70000 зрителей.
Финальный матч футбольного турнира вызвал настоящий ажиотаж.
К началу матча лужниковская арена была заполнена на две трети, а поток людей все равно не прекращался. Наконец к середине первого тайма свободных мест на трибунах не осталось, за исключением сектора, расположенного прямо под олимпийским огнем. Туда просто никого не пускали. После церемонии награждения (чемпионский Кубок и золотые медали россиянам вручил президент РФС Вячеслав Колосков) праздник переместился в раздевалку и чуть позже на улицу. Около автобуса игроки в спортивных костюмах с надписью RUSSIA на тренировочных костюмах были атакованы любителями автографов, большую часть которых составляли девушки.
С трудом удалось вырвать у них для интервью Руслана Пименова.
-Когда вы начнете играть в основном составе "Торпедо-ЗИЛ"?
- Со второго круга. Меня уже заявили.
“Интерес к матчам юных футболистов, несмотря на то что как раз в этисдни проходил чемпионат мира во Франции, был неожиданно большим. И на предварительном этапе трибуны не пустовали, а на решающих матчах так и вовсе был аншлаг. Так, например, стадион имени Эдуарда Стрельцова не смог принять всех желающих посмотреть полуфинал Катар – Россия.”
Советский спорт от 19 июля 1998 год
Из состава сборной юношей участвовавших в ВЮИ-98 профессиональная карьера сложилась у Мандрыкина, Кусова и Пименова.
Вспышка номер три.
Июнь.
Дефолт.
17.08.1998
+17°C
Я проснулся, и вокруг всё было странно тихо, как будто кто-то выключил звук в мире. На Ленинских горах солнце начинало вставать, но его свет сегодня, как мне чувствовалось был неправильным, сломанным, словно кто-то натянул на небо тусклую серую плёнку.
Мама сидела на краю кровати, сжимая в руке свежую дедушкину газету. Её лицо было бледным, глаза пустыми, они смотрели куда-то сквозь стены, дальше, за пределы нашей убитой «хрущевки». Я почувствовал, что происходит что-то неприятное, но пока не понимал, что.
— Доброе утро, мам, а что такое дефолт?— спросил я, не зная, как правильно произнести это странное слово, которое мелькало на страницах её газеты и на экране включенного телевизора.
Мама медленно повернулась ко мне, а в её глазах я смог разглядеть новую эмоцию, ранее мне незнакомую и это — не страх, но что-то близкое к нему. Что-то, что я опять же ещё не умел понимать.
— Митя, дэфолт - это когда деньги умирают, — ответила она, словно говорила о чём-то обыденном.
— Деньги умерли, а мы стали...
Я не понимал, как деньги могут умереть. Они ведь просто разноцветные листики, цифры в тетрадях и на экране. Но мама говорила об этом, как о каком-то живом существе, которое только что оставило этот мир.
Дедушка бывало объяснял мне “политику”, мучительно сложными конструкциями из слов доказывал, что деньги — это не просто бумажки, а результат работы и договоров, которые связывают людей.
Он учил меня, как некие таинственные экономические кризисы могут изменить мир, но никогда не рассказывал о том, что будет, если деньги просто исчезнут, умрут.
Мы с мамой вышли на улицу и решили прогуляться до смотровой площадки Ленинских гор пешком. Шли мимо пыльных “Лужников”, и я заметил, что сегодня стадион похож на бетонную, несчастную пустыню. Но ведь еще совсем недавно он был живым, таким ярким и светлым, а сейчас весь облик молчалив и пуст, как гигантская скульптура, забытая в заброшенном городе-призраке.
Мимо нас прошел человек в грязной футболке с эмблемой “Всемирных юношеских игр 1998 года”, он тащил за собой пустую тележку, которая грохотала мерзким скрежетом по асфальту.
Но почему-то от звук этого скрежета я не слышал, только видел и чувствовал, что он есть.
Человек брёл дальше в полном одиночестве, не останавливаясь и не оглядываясь. Мама сказала, что надо следовать за ним и я согласился. Когда мы достигли смотровой площадки, человек исчез, а мама встала у перил, она долго и молча всматривалась вдаль.
Я подошёл к ней и тоже взглянул на город, который с этого ракурса и именно сегодня выглядел особенно размытым, растянутым и особенно блеклым .
— Мама, почему все такие... странные? — снова спросил я, всматриваясь в крошечные фигуры людей, которые, казалось, двигались словно тени, не издавая ни звука.
— Они сегодня потеряли будущее, — тихо сказала она, как и прежде скропулезно всматриваясь в опустевшие московские улицы, — Теперь они ходят по кругу, ищут его.
Но будущего нет.
Я решил оторваться от тоски открывшейся мне панорамы и поднял взгляд на небо. Оно снова было кристально голубым, чистым, но с горизонта вновь на меня надвигалась вспышка, видимо та, которую я уже видел сегодня утром. Но теперь она казалась мне знаком чего-то большего, чего-то, что я всё ещё не мог понять. Вспышка была пугающе красивой, как будто мир на мгновение обнажил свою сущность — и она оказалась совсем не такой, как я её себе представлял ранее.
— Это что? — спросил я, указывая на небо.
— Это знак, — ответила мама. — Знак того, что мы теперь бессмертны.
Мы пересекли дорогу, и мне вдруг на мгновение стало страшно. Не от того, что мир стал таким странным, а от того, что я почувствовал — мама была права. Мы жили в стране, где больше не было ни будущего, ни прошлого. Только бесконечное сейчас, в котором ничего и никогда не изменится.
Мама молчала, но я знал, что она тоже испугалась. Мы шли дальше, но уже будто в странном сне, где всё было не таким, каким являлось в действительности, очень пугающим, но очень красивым.
Мы стали бессмертными в этом новом мире, где деньги умерли, а с ними исчезли страхи и мечты.
Но, странным образом, с появлением этого мучительно-прекрасного осознания смерти, ничто больше меня не пугало и не могло испугать.
Мы были в новой России — без денег, без времени, но с чем-то, что вспыхнуло на миг и навсегда изменило реальность.
Просвещается Юре и Толе Скворчевским.
Вечная память.
Митя Плиско